Новая Газета

     Но я то опаздывал на самолет! И решил голосовать, совершенно уверенный, что сейчас кто-нибудь меня подберет. Машины ползли вереницей: автобусы, такси, дорогие иномарки, грузовики, легковушки. Они притормаживали возле места аварии, люди приникали к окнам, внимательно смотрели. И ехали дальше. Тогда я начал нагибаться к этим окнам, к этим ползущим мимо лицам, и просто кричать: « Остановите, пожалуйста!…пожалуйста, остановите!». Я был прилично одет, в пальто, в шляпе, с дорожной сумкой, за моей спиной из кювета торчала совершенно разбитая машина, в которой мог лежать тяжело раненый человек. Но никто даже не приспустил стекло. Два года назад мою жену ограбили. Она была на седьмом месяце беременности, она звала на помощь и даже бежала за грабителем по улице, полной народа, в том числе и мужчин. Ни один из них не попытался задержать подонка. Я сам не знаю, смог бы я погнаться за конкретным бандитом. Но здесь же не было никакой опасности, а была переполненная трасса и чья-то вероятная трагедия рядом.

Я помню как в Финляндии, куда мы ездили с моим коллегой, в его стареньком « Вольво» погорели провода. Мы застряли посреди Хельсинки, дотолкали машину до обочины и около полутора суток провели в ней. Из соседних домов нам приносили бутерброды, горячий кофе, и даже одеяла, рекомендовали какие-то автосервисы, не понимая, что у нас просто нет денег. Дали возможность позвонить  в Петербург знакомому Кулибину и он по телефону проконсультировал, как соединить провода в двигателе. А мы друг другу говорили: вот такие они, эти финны, у нас уже давно бы и в гости позвали, и напоили, и спать уложили.

    Я не знал, что такое произошло в моей стране, что такое произошло с ее людьми. Я не хочу говорить: « вот до чего мы, товарищи, дожили». Но дожили. Но вот до чего. Ведь те, кто не остановился, совершенно точно, и сами ни на какую помощь так же не рассчитывают. Они в нее не верят или перестали верить и потому сами не оказывают. Можно допустить, что именно в этот раз по дороге ехали только очень невнимательные, очень черствые, очень обиженные судьбой люди. Но их было много. Если их такой процент, как же жить?

    Я  спокойно и без истерик понял и принял то, что наступили времена, когда на машины надо ставить сигнализацию, и если ты этого не сделал, то должен без особого удивления  обнаруживать, что твою машину угнали, или в ней разбиты стекла, или сняты колеса. Что наступили времена, когда в квартирах надо укреплять двери, на первых этажах закрывать окна решетками, и не впускать в дом малознакомых людей. И что, если мы любим своих детей, их нельзя оставлять без присмотра. Во Франции, в Германии ситуация получше, но тоже далека от идеальной. В Брюсселе мой коллега, покидая автомобиль, даже открывает бардачок, чтобы продемонстрировать, что  в нем ничего нет, и опускает шторки, чтобы было видно, что туда не вложили панель от стерео системы. Опасаться сегодня нормально. Но подозревать всех соседей, с которыми мы живем в одном доме, ходим по одной улице и покупаем продукты в одном магазине в бессердечности я не могу.

    После мне было какое-то время тяжело выходить на сцену. Там, по трассе мимо меня проезжали не политики, не чиновники, не крупные бизнесмены, а обычные люди, те же самые, что приходят ко мне на спектакли. Я старался вспоминать утешительные случаи. Например, как три года назад на трассе Томск-Новосибирск мы остановились, чтобы справить нужду, покурить, а заодно и залить жидкость в радиатор, и едва наш водитель открыл капот, тут же возле нас начали тормозить машины: что случилось, ребята? Или как ехали мы с женой Леной из Новокузнецка в Кемерово ночным поездом. Попадали спать, в половине седьмого разбудил проводник, я вышел в коридор и увидел, что поезд медленно тащится по большому городу, а по радио объявляют, что через пятнадцать минут Новосибирск. Все послетали с полок, прилипли к окнам, проводница ничего не знает, она тоже полагала, что мы прибываем в Кемерово. Оказалось, что возле Прокопьевска была авария, наш состав повернули на запасной путь, забыли остановить и он поехал себе, куда глаза глядят…Миновали центральный вокзал Новосибирска, но поезд, набирая скорость, покатил дальше. До Кемерово, сделав крюк в триста километров, он добрался к вечеру. Едой, естественно, никто не запасся и только у проводницы была двухлитровая банка смородинового варенья. Она делала из него морс и поила им пассажиров. Совершенно бесплатно.

    Утешительные случаи не утешали, снова и снова передо мной возникали ползущие мимо меня лица за стеклами, лица, на которых не было ни беспокойства, ни тревоги, ни сочувствия. Не было ничего, кроме праздного любопытства. Я  говорил на спектаклях горькие вещи о себе, о стране, о людях. Но точно не  говорил, что виновата власть. Во-первых, это не так. Во-вторых, это тоже не так. Я  не думаю, что причина в нашем начальном благополучии или в нашей бедности.

    Я недавно довольно долго был в Индии. Там есть люди, которые живут даже не в нищете. У них просто ничего нет, только одежда, в которую они одеты. При этом горестного и тягостного ощущения от нищеты не возникает.   На улице ко мне подошел старик, спросил как меня зовут, кем я работаю, сообщил, что его зовут Радж, что он работал учителем в школе, и что у него совсем нет зубов. Больше ему было нечего про себя сказать, и от меня ему, кроме этого короткого общения, больше ничего не было нужно. Он улыбнулся и ушел. В Индии  от людей не исходит ни гнева, ни агрессии, потому что они не чувствуют себя несчастными и социально униженными. У нас же я много вижу телевизионных сюжетов, в которых наши люди, многие из которых никогда ничего не делали, ничему не учились, не воспитывали детей, с радостью показывают камере и журналистам, как они плохо живут: крыша прохудилась, трубы сгнили и т.д. И делают это с гордостью, гневом и социальным вызовом.

    Недавно в Калининграде произошло несколько убийств маленьких девочек, причем в  том районе, где живу я. Последняя девочка была убита в седьмом часу вечера, недалеко от домов, и люди слышали как девочка  долго кричала. Потом кричать перестала. Никто не вышел. Никто не позвонил в милицию. Никто не вышел и никто не позвонил в милицию. Мне рассказала об этом дочь. Она приблизительно того же возраста, что и убитая девочка. Прежде я был бы потрясен, но теперь тут же вспомнил те лица за стеклами и подумал: да, наверное.

Евгений ГРИШКОВЕЦ  

вернуться в список текстов