|
Этой осенью, впервые с 1985 года мне удалось побывать там, где я служил: на Русском острове во Владивостоке. Русский остров – это не метафора. Он виден с любой сопки, с любого высокого здания города. Двадцать лет назад нас везли туда на почтово-пассажирским поезде четверо суток. В этот раз я летел и так сильно волновался, что не сумел уснуть. Была неплохая погода и я всю ночь смотрел в иллюминатор. После Иркутска внизу во тьме возникали редкие огоньки. Потом быстро рассвело. Так бывает всегда, когда летишь на восток. А во Владивостоке стоял туман, ровно такой же, как тогда, когда я приехал на поезде. И от 36-го причала точно так же отходил прогулочный катерок. Когда я летел во Владивосток, я попросил заранее, чтобы меня встретили и сразу отвели на этот катер.
Через полчаса он уперся в Русский остров, как раз там, где был мой учебный отряд. Первый учебный отряд Тихоокеанского флота. Иначе он назывался « Школа оружия». В ней учились на торпедистов, минеров, артиллеристов, и была одна рота, где обучались коки, в которой не было ни одного русского, а только узбеки, таджики, азербайджанцы. У каждой роты была своя ротная песня. У них была песня такая:
Ра-ассия, любимая моя!
Леса родные, березки, тополя.
Шагали триста узбеков и пели: «Ра-асия, любимая моя!..»
Я не знал, зачем я туда еду, что хочу получить, для чего возвращаюсь в то место, где испытал самый сильный страх в своей жизни. Но почему-то я был уверен, что на острове ничего не изменилось, и я увижу старинные трехэтажные казарменные помещения, довольно красиво стоящие на холмах, и, тоже довольно красивые, учебные корпуса, построенные сразу после русско-японской войны. Я увижу идеально выметенный плац и выкрашенные белой краской бордюры (чистота была главным достоинством Первого учебного отряда Тихоокеанского флота, каждый сантиметр ротных помещений непрерывно отдраивался, все лестницы скоблились бритвенными лезвиями). Я не полезу с расспросами к офицерам и матросам. Просто пройдусь…
Я увидел руины. Мне сказали, что часть расформировали пять лет назад. Но за пять лет не могло произойти таких разрушений! Я много раз бывал в своей школе и она та же. Даже панели покрашены той же жуткой голубоватой краской, которую делают специально для школ, чтобы в них было еще тоскливей. А это был очень большой отряд: семь рот по триста человек, кадровая команда – водители, электрики, коки, где-то, думаю, под три тысячи человек. Они на острове жили, работали. И ничего нет. Плац, на котором мы стояли, провалился. Повсюду проросла трава. На развалинах стен сохранились фрески. Матросам, умеющим рисовать, давали краски. Скорее всего масляные, технические, потому что цвета были темно-синие, зеленые, черные и они рисовали пейзажи: березки, холмы. По стенам, вдоль всего ротного помещения. Наверное, эти пейзажи должны были напоминать морякам о родине… Руины показались мне очень маленькими. Не в том смысле, что раньше все деревья были большими. Я за это время физически не увеличился и не уменьшился. Я – такой же. Но, когда нет людей, все кажется маленьким, как комната без мебели. Маленьким и бессмысленным. Было и нету, и не надо никому. А мы же там страдали!
Как только мы прибыли во Владивосток, нам про Русский остров успели нашептать, что ничего страшнее в мире нет. Я нигде в других страшных местах мира не был, но это место, действительно, было жутким. Там все было выстроено фантастически. Система ломки людей была настолько стройной, что в одну секунду я лишился всех индивидуальных признаков. Всех, всех, всех, которые делали меня мною для моих близких и самого себя. Всех, кроме роста, чтобы правильно стоять в строю. В одну секунду я стал государственной функцией. А государство, про которое в школе только рассказывали, стало реальностью и сутью существования. И это государство было не тем, кто гарантирует жизнь и безопасность. Наоборот, оно было гарантией несвободы и страданий, тем, что сообщало всему моему существу, что жизнь не так уж и ценна. Не жизнь какого-то человека, а моя собственная, вот в этих вот условиях, не так важна мне самому. В одну секунду исчез детский панический страх перед смертью, когда думаешь, думаешь: вот бабушка умрет, вот родители умрут и вдруг доходит, что и ты умрешь и ты не можешь с этим знанием существовать, не можешь спать и какое-то время находишься в шоке. Тот страх возникал из ощущения прекрасной сокровенности жизни. И вдруг мне показали, что жизнь может быть настолько кошмарна, что о смерти можно думать без особого ужаса. Это неизбежно бы произошло, если бы я и не попал на Русский остров. Но постепенно. А там – в один день.
Нынешним летом я понял, что мне не хватает летней скуки. Той, когда совсем юный, неприкаянный, идешь по июньскому городу. Друзья разъехались, зной, два часа дня и думаешь – что же делать? – впереди же целое лето! Тогда это ощущение было неприятным. Сейчас я очень хотел бы его испытать, и понимаю, что это невозможно. Но то открытие, то ощущение государства и тот ужас, который оно во мне породило, - тот ужас нисколько не изменился. Я ношу его в себе двадцать лет. За это время разрушилась страна, разрезали тот корабль, Владивосток заполнился праворукими автомобилями, а ощущение государства осталось кристально чистым и ужасно ранящим, и я не хочу его больше испытывать. Я постараюсь туда больше никогда не заезжать. Ни к чему мне это. Но руины - это все равно страшно. Наглядно виден период жизни. И что мне было восемнадцать, сейчас 38-мь, и вот - руины! Как, если бы вернулся в Кемерово, а вместо города – развалины. Хотя нет, такого представить невозможно…. Но если бы я там застал воинскую часть, бегали бы матросики, сильно пахло тяжелыми матросскими ботинками, намазанными гуталином, наверное, я бы не сформулировал то, что формулирую сейчас: когда юный человек в одночасье, не понаслышке встречается с государством – это травма, которая не заживает никогда. Я намеренно не говорю: с Советским Союзом. С государством. С любым. Я написал об этом спектакль, я сыграл этот спектакль более пятисот раз, но если бы была возможность прожить жизнь, не встречаясь с государством таким вот образом, пусть бы я лучше не написал ни черта!
За всю службу было три неплохих дня, когда нас не заставляли ни работать, ни ходить строевым шагом: ждали какой-то тайфун. Я надеялся, что он будет такой силы, что к чертовой матери все разрушит. Опасность по отношению к самому себе была не важна. А вот когда возвращался… Многие ехали поездом. Как всем хотелось жить! Из Владивостока ехали в Саратов, в Рязань, в Брест, пять дней, неделю, только бы не лететь самолетом, только бы жить, жить. Нет ничего страшнее, чем смерть по дороге домой. Воображение рисовало совершенно сказочную жизнь, которой ни у кого не получилось. Мы полагали, если мы так страдали, нам должны быть благодарны. Кто благодарен? Государство. Но государство не может быть ни благодарным, ни сердитым на человека. Государству было безразлично.
|
